Когда-то давно, почти в прошлой жизни, вернее в одной из прошлых жизней, я работала старшим лаборантом на кафедре управления и планирования социально-экономических процессов СПбГУ. И была у меня там приятельница, Танька Прокопенко, которая сначала защищала на нашей кафедре диссертацию, а потом устроилась к нам преподавателем. Сдружились мы с ней, что удивительно, не на почве интереса к теории фирмы и государственной экономической политике по Джону Мейнарду Кейнсу, а на разных эзотерических развлечениях вроде Авессалома Подводного или Карлоса Кастанеды.

Впрочем, развлечением это было только для меня, Татьяна относилась ко всему непроявленному очень серьезно и вдумчиво. И мама ее занималась цигуном, и сын ее увлекался какими-то индийскими духовными практиками, и ближайшие друзья сплошь толтеки, поэтому мне приходилось сдерживать свой скепсис, дабы не задевать ее чувства.

Однажды, когда на кафедре остались только мы вдвоем, она смущенно показала мне листочек формата А4, аккуратно сложенный вдвое.
- Я тебя прошу, только никому, ты слышишь, никому не рассказывай! - проникновенно понизив голос, произнесла она, протягивая мне артефакт.
- Давай тогда я не буду смотреть, - напряглась я от такого вступления, - если это какое-то тайное заклинание, то... меньше знаешь, крепче спишь.
- Нет, - вздохнула Таня, - разворачивая лист, на котором мелким почерком были написаны несколько четверостиший, - это один человек написал...
По тому как она вздохнула, отдавая мне листок, я поняла, что она влюблена в этого «человека» по самые уши.
- Мужчина? - не смогла сдержаться я.
- Да, - трагично отрезала приятельница, и я поняла, что попала ей в самое сердце. - Но он ничего об этом не знает, и ты, пожалуйста, никому ничего не говори, ладно?

Я согласилась хранить тайну до гробовой доски и стала читать написанный фиолетовой перьевой ручкой текст. Стихи были красивые... ох, слишком красивые... настолько красивые, что мне тоже захотелось влюбиться в этого мужчину.
- Здорово! - бодро констатировала я, поднимая голову. - Можно я сниму ксерокопию?
- Ты что с ума сошла! - возмутилась Татьяна.
- Хорошо, давай от руки перепишу, раз это такая святыня! - взбрыкнула я, раздосадованная невозможностью получить желаемое.
- Ты не понимаешь! Он только мне дал это почитать по большому секрету. - От праведного возмущения стекла очков моей приятельницы слегка затуманились. Я оторопело замерла с протянутой к листку рукой.
- Тебе правда так понравилось? - Немного смягчившись спросила она. Глаза ее за темной роговой преподавательской оправой умильно увлажнились, а голос дрогнул, и я не смогла на нее разозлиться.
- Очень понравилось, жаль, что я не запомню наизусть, - загрустила я.
- Я обещала никому не показывать, так что ты уж извини, - примирительным тоном сообщила Татьяна. - Хочешь еще?

Не дожидаясь моего ответа, она полезла в свою сумочку за следующим листком. Новое стихотворение было очень коротким. Что-то про чернильницу и перо, с которого капают чернила. В последней строке автор задавал себе философско-риторический вопрос: «В которой из них я?» полагая себя одной из этих капель. Я не прониклась. Зато Татьяна сияла как утреннее солнце.
- Это же просто суфийское четверостишие!
- Нет, мне больше первое понравилось, дай еще раз! - я требовательно протянула руку, и приятельнице пришлось уступить моему напору.
И снова что-то щемяще сладкое зашевелилось у меня в душе. Я вдруг представила себе этого мужчину и себя у него на даче рядом с камином в гостиной, полной антикварного оружия, с медвежьей шкурой на полу. Ревниво зыркнув на Татьяну, я отдала ей листок.
- Ну-у-у, если ты так хочешь, то... можешь переписать, - вдруг согласилась она.
- Нет. Раз ты обещала, то держись! - я почти оттолкнула ее руку, держащую лист, и отвернулась к окну.

Больше мы к этой теме не возвращались, а потом я уехала в Москву и рассталась с Татьяной навсегда. Не потому что мы поссорились. Мне хотелось порвать все связи с прошлым, вычеркнуть всю питерскую элегию под моросящим дождиком и ворваться в яркую и деловую московскую жизнь.

frame 01

Когда я насытилась коммерческой Москвой до полного изнеможения, и, забросив все земные хлопоты, с жаром уселась читать про Атлантиду, Древний Египет, инопланетное происхождение человечества, я вдруг вспомнила про Татьяну, Авессалома Подводного, Карлоса Кастанеду, суфийскую философию и тот листок формата А4 с ровными фиолетовыми строчками. Их было много... куплета на четыре, но, увы, я запомнила только две.

Я сам лишь рама, золотом и медью
Украшенная ловким ювелиром.

И снова хрустальные шарики зазвенели у меня в голове, а сладкое щемящее чувство сжало сердце мягкой лапкой, как будто я встретила что-то родное и близкое, но напрочь забытое. Атмосфера красоты, уюта и тайны, которую я поймала с первого прочтения, вдруг материализовалась во мне в виде какого-то воображаемого сюжета о Тибете времен поздней Атлантиды, о Белой Ложе особых посвященных, которые решали судьбу цивилизации, и о себе в виде молодого жреца, пославшего к черту приглашение стать членом этой Ложи, потому как алкал не власти над миром, а свободы.
Поднимаясь по лестнице из тысячи ступенек под леденящим ветром на площадку для медитации, я вдруг услышала тот язык, странно щелкающий, но при этом невероятно мелодичный. Пытаясь перевести ту молитву или мантру, что крутилась в голове молодого жреца, я выдернула из пачки лист бумаги, сложила его вдвое и написала вот это.

Все воспоминания мои скатаны
В большой золотой шар.
Шар покатился по коридору,
Отражаясь в бесконечных зеркалах
И спиралях Вселенной.
Когда я найду тот коридор,
Воспоминания снова станут моими
Уже навсегда.
Коридор разбежится спиралями
Вверх-вниз, вправо-влево,
И я увижу в них только себя,
Отраженной в бесконечных зеркалах...

Круто правда? Только ничего похожего на искомое «я сам лишь рама», разве что упоминание о зеркале и то с натяжкой. Впрочем, в тексте стихотворения, которое я не помню целиком, во втором или третьем куплете было упоминание о зеркале, о том, что автор лишь зеркало, и отражения в нем всегда благие.

В «атлантический» период жизни я осталась дико довольна своим стихотворением, потому что выразила в нем все, что рвалось изнутри в виде неоформленного ощущения, как будто мне удалось рассказать невероятно насыщенный и увлекательный сон, сюжет которого не можешь воспроизвести проснувшись, помнишь только, что там было обалденно классно!

Но через пару лет я снова загрустила о парне, написавшим строчки «я сам лишь рама», о камине, антиквариате, медвежьей шкуре, бликах огня и своем желании быть в той комнате вместе с ее хозяином. Я снова и снова повторяла запомнившиеся фразы, и грустная надежда, что я когда-нибудь найду такого человека, постепенно сменилась глухой тоской. Тот парень не для меня, ну... совсем не для меня. Он ведь такой на самом деле мягкий, ранимый и слабый. И его будет больно задевать моя резкость, моя решимость, мое желание не растекаться среди красивых вещей, а быть самой собой в любых интерьерах.

И перед моим мысленным взором тут же прокрутилась кинолента нашего несостоявшегося романа. Я буду восхищаться тем антуражем, который он вокруг себя создает, слушать его стихи, читать книги, которые он любит, есть фуа гра со спаржей под соусом из сыра с благородной плесенью из провинции Руэрг за ужином при свечах, а потом вспоминать чуть сыроватый, пропитанный дымом японских благовоний, запах его гостиной, его волос и рубашек, ждать его звонков неделями и страстно жаждать сорвать с него эту томно-вальяжную маску, чтобы высечь из него яркое оформленное чувство. А он будет изящно давать мне понять, что такая прямота, это... моветон, и в ответ на неудобный вопрос цитировать Шекспира, Горация, Данте, Конфуция, Акутагаву или Ширази, тактично намекая, что я нарушаю некие негласные правила его мира, самое главное из которых — не приближаться к нему на расстояние, с которого будет видна ветошь позолоты.

- Почему бы тебе, дружище, раз ты все равно хочешь быть чьей-то рамой, не стать рамой для меня? - спросила я своего мысленного визави и написала следующую вариацию на тему его строчек.

Я боялась глаза на него приподнять,
А не то что обнять, целовать, миловать.
Так слепил меня блеск неземной красоты.
Говорила себе я: "Где он, и где ты!"
Лишь изведав всю горечь холодного "нет",
Я увидела в нем только собственный свет.

Ведь это жар моей души придавал бы блеска всем этим пыльным музейным ценностям, которыми он себя окружает, оберегаясь от яркого солнечного света. Это мои собственные, еще до конца неизведанные, утонченность, воля к сложности, любовь к мудрости и прочие красивые и ценные качества характера, которые я до сих пор приписывала кому угодно, кроме себя, я вкладывала в образ этого человека. Ведь он точно скажет «нет», стань наш роман реальностью, и более чем холодно. Ему же нечего предъявить кроме антуража, и поэтому единственный способ хоть как-то сохранить уважение к себе, это не оказаться в ситуации «голого короля».

Но строчки про раму все равно не отпускали.

frame 02

Может быть, мы могли бы просто дружить. Как Скарлетт О'Хара и Эшли Уилкс. Ведь если бы Скарлетт не взбрендило в голову, что она хочет за Эшли замуж, то все было бы прекрасно. И ведь в отличии от Скарлетт меня интересуют все те пыльные древности, от которых у нее скулы сводило. Я же не просто так сдала кандидатский минимум по философии на «отлично» и готовилась к нему искренне и самозабвенно, хотя было очень трудно. Это вам не экономическая теория, где все раскладывается на «раз-два», и основная задача просто запомнить, о чем нужно рассказать на экзамене.

Раз этот парень понимает, что сам по себе пустоват, и может быть лишь рамой или зеркалом, значит, не все потеряно. Тем более, он явно незлобный, если в этом зеркале отражения всегда благие. Может быть, у него просто меланхолический темперамент, поэтому он любит жить в оформленном по своему вкусу мире. И рано или поздно я зажгла бы его своей страстью, а ее, я уверена, хватило бы на двоих с лихвой. И вообще, холерики с меланхоликами хорошо сходятся. Надо только понимать, с кем имеешь дело, и не ждать от него невозможного, не просто же так меня больше десяти лет не отпускают его строчки, и так хочется окунуться именно в его атмосферу уюта, красоты и тайны. Ведь я не такая уж и жесткая на самом деле и могу быть нежной, трепетной и трогательной.

И в третий раз я взяла листок формата А4 и снова попыталась написать то самое стихотворение.

Я сам лишь зеркало в тяжелой раме,
Покрытое старинной амальгамой,
Работы древних мастеров Тосканы.
И отраженья в нем всегда благие.

Я сам лишь рама, золотом и медью
Украшенная ловким ювелиром.
Я обрамляю ваши отраженья
Уютом, роскошью, достатком и почетом.

Среди людей меня заметить трудно,
Не потому что внешне я невзрачен,
А потому что благость кабинета
И тени прошлого мне с юности милей.

А кто я сам?
Глубины зазеркалья покрыты пылью, паутиной, мраком.
Оставьте мне хранить мою же тайну,
Когда-нибудь я сам туда проникну.

Конечно, у него были и строчки ровнее, и ритм глаже, и атмосфера мягче, и манера изложения более примирительная, но... в конце концов, Эшли Уилкс тащился от Скарлетт, и если бы им было о чем разговаривать, то все могло развернуться на так, как в романе «Унесенные ветром». И я точно знаю, что я — та живопись, которой нужна такая рама. Так что... у нас есть повод для встречи.

12 июля 2017 года,
Москва